Блез Паскаль - французский религиозный мыслитель, математик и физик, один из величайших умов 17 столетия - родился в Клермон-Ферране (провинция Овернь) 19 июня 1623 года. Мать Паскаля умерла в 1626 году. Его отец, Этьен, выбранный королевский советник, а позднее второй президент палаты сборов в Клермоне, знаток математики и астрономии, переехал в Париж вместе с детьми в 1631 году. Покинув службу, он посвятил себя образованию Блеза и двух его сестер – Жильберты (1620–1685), в будущем блестящего биографа Паскаля, и Жаклины (1625–1661), изящной и талантливой девочки, такого же чудо-ребенка, как и ее брат. Этьен удерживал Блеза от занятий математикой, считая, что изучение столь сложной науки следует начинать в 15–16 лет. Однако дар мальчика требовал проявления, и в 12 лет он самостоятельно, пользуясь собственным словарем и схемами, которые рисовал в комнате для игр, пришел к некоторым геометрическим выводам и пытался (не будучи знаком с "Началами") построить доказательство 32-й теоремы первой книги Евклида: сумма углов треугольника равна сумме двух прямых углов. После этого отец разрешил ему читать Евклида и брал на заседания научного кружка, собиравшегося у Мерсенна. Мальчик чрезвычайно быстро развивался и вскоре на равных обсуждал научные проблемы с крупными учеными своего времени. В 16 лет он написал замечательный "Опыт о конических сечениях", содержащий теорему (называемую теперь теоремой Паскаля), согласно которой во всяком шестиугольнике ("мистическом шестивершиннике"), вписанном в эллипс, гиперболу или параболу, точки пересечения трех пар противоположных сторон лежат на одной прямой.
Тем временем, благодаря не по годам развитым поэтическим и актерским способностям, Жаклина очаровала парижские салоны, в которых собиралось образованное общество, отличавшееся изысканными манерами, но далекое от соблюдения строгих правил морали. В 1639 году Этьен был назначен интендантом и "уполномоченным Его Величества в Верхней Нормандии для обложения и взимания налогов, а также других дел", и чуть позже дети присоединились к нему в Руане. Чтобы облегчить трудоемкие финансовые расчеты отца, Блез придумал машину, способную складывать и вычитать, а также переносить цифры в следующие разряды и высчитывать общие суммы. Сконструировав за несколько лет около 50 образцов арифметической машины, Блез в 1649 году получил королевскую привилегию на свое изобретение – "Паскалево колесо". Машина в своем окончательном виде помещалась в небольшом продолговатом ящике, и была проста в работе. Жильберта подытожила труд брата, сказав, что он "свел к механизму науку, существовавшую целиком в человеческом уме".

В 1646 году Этьен, поскользнувшись, вывихнул бедро. За ним ухаживали два брата-лекаря, ревностные последователи аббата де Сен-Сирана (1581–1643), одно время духовного руководителя обители Пор-Рояль и первого представителя во Франции теологии Корнелия Янсена: в силу своей изначальной греховной испорченности человек может спастись, лишь опираясь на благодать, которая, однако, снизойдет только на избранных. Как движение янсенизм стремился реформировать католическую церковь и восстановить в правах августиновское учение о предопределении и благодати. Стремясь к абсолютной истине, которой наука, по-видимому, была не силах достичь, и под влиянием янсенистов Паскаль духовно преобразился (т.н. "2первое обращение" Паскаля). Родные, увлеченные его пылом, вскоре стали ревностными христианами. Влияние Блеза было очень сильным: Жаклина решила стать монахиней, и это решение она, в конце концов, осуществила в 1653 году. Что касается самого Блеза, то, продолжая заниматься научными экспериментами, он еще не был готов удалиться от мира.

Увлеченный физикой, Паскаль воспроизводит и продолжает некоторые эксперименты Торричелли (1608–1647). Торричелли наполнял ртутью длинную стеклянную трубку, закупоренную с одного конца, закрывал отверстие пальцем, и опрокидывал трубку открытым концом в чашку со ртутью. Когда отверстие открывалось, ртуть в трубке опускалась до определенной высоты и оставалась потом на этом уровне. Торричелли объяснял это давлением воздуха на открытую поверхность ртути в чаше.

“Мы не довольствуемся жизнью, которую имеем в себе и в собственном бытии нашем: мы хотим жить в мысли других жизнью кажущеюся и прилагаем к тому все наши усилия. Мы беспрестанно заботимся о том, как бы сберечь и украсить это воображаемое бытие, действительное же у нас в небрежении; если в нас есть молчаливость, великодушие или верность, мы стараемся выставить их напоказ, с целью придать эти добродетели мнимому существу: мы готовы скорее лишиться их сами, чтобы украсить ими то существо, так что охотно, например, сделались бы малодушными, чтобы прослыть мужественными. Веским доказательством ничтожности нашего собственного существа служит то, что мы не довольствуемся одним им без того другого, отрекаемся часто от одного в пользу другого! Кто для сохранения своей чести не пожертвовал бы жизнью, назван был бы бесчестным. Слава так сладостна для нас, что, с чем бы она ни соединялась, хотя бы даже со смертью, мы любим ее”.

Паскаль с энтузиазмом принялся за дальнейшие эксперименты, пытаясь обобщить выводы Торричелли. Он использовал трубки различных форм, заполнял их различными жидкостями и устраивал публичные демонстрации. Однако чрезмерное усердие привело к серьезному недугу. В 1647 году Паскаль вернулся в Париж, встретился с Рене Декартом и опубликовал новые опыты, касающиеся пустоты. В конце 1647 года он просит своего зятя, Флорена Перье, провести барометрические испытания у подножия и на вершине горы Пюи-де-Дом, возвышавшейся над Клермон-Ферраном. Эти знаменитые эксперименты, проведенные лишь в сентябре 1648 года, открыли путь систематическим исследованиям в области гидродинамики и гидростатики, которые разрушили старые представления о том, что природа "боится" пустоты. В ходе этих экспериментов Паскалю удалось сделать ряд изобретений, в частности, шприца и гидравлического пресса, и внести усовершенствования в конструкцию барометра.

В 1651 году Этьен Паскаль умер. Жаклина, преодолев увещевания брата, стала послушницей в монастыре Пор-Рояль, и Блез, в конце концов смирившийся с ее выбором, остался в одиночестве. Его донимали давние недуги, и врачи настаивали на необходимости отдыха. Последующие три года его жизни называют светским, или мирским, периодом. Нам мало известно об этом времени. Паскаль сблизился с герцогом Артюсом Гуфье де Роаннец, приятельствовал с агностиками и эпикурейцами, послал шведской королеве Кристине свою машину и даже написал ей письмо, в котором излагал мысль о первенстве интеллекта.

Когда силы восстановились, Паскаль вновь приступил к научным изысканиям. И все же его ум не был свободен от сомнений и не мог удовлетвориться наукой. Ночью 23 ноября 1654 года, "приблизительно от десяти с половиною вечера до половины первого ночи", в нем произошел внутренний переворот. Он удалился от мирских дел и посвятил себя Иисусу Христу. Свой опыт он тайно записал (сначала на клочке бумаги, затем на пергаменте, добавив несколько строк), и запись была найдена после смерти Паскаля зашитой в подкладку камзола. После этого Паскаль стал уделять больше времени молитвам и изучению Библии, укрепил веру в герцоге де Роаннец, и в трогательных письмах к сестре герцога подвиг ее на приобщение к религиозной жизни.
Паскаль утверждал, что сердце имеет свои основания, которых ум не знает: это явствует из множества данных. Я говорю, что сердцу человеческому свойственно от природы любить высшее, всеобъемлющее существо и свойственно любить самого себя, и эта любовь его направляется в ту или другую сторону, смотря потому, какими основаниями оно руководится; и ожесточается оно против того или другого по своему выбору. Вы отвергли одно и соблюли другое: по рассуждению ли вы любите? Сердце чувствует Бога, а не разум. Вот что есть вера: Бог ощутителен для сердца, а не для разума. Есть два способа убеждать в истинах нашей религии: один силами рассудка, другой - авторитетом убеждающего. Пользуются же не вторым, а первым способом. Не говорят: следует верить этому, потому что так говорит Писание, которое от Бога; но говорят обыкновенно, что следует верить по такой-то и такой-то причине. Однако, последние доводы слабы, так как разум может подчиняться всему.

Самые, по-видимому, рьяные противники славы религии не будут бесполезны для других. Мы воспользуемся ими как первым аргументом: в таком сопротивлении есть что-то неестественное, ибо подобное заблуждение не натурально. Если безумие заставляет их так сопротивляться своему собственному благу, то оно послужит для других предупреждением, благодаря ужасу, который внушается столь плачевным примером и столь достойным сожаления безумием. Не следует человеку совсем ничего не видеть, но следует также видеть ему столько, чтобы у него было основание предположить, что он обладает истиною вполне. Но видеть ему нужно лишь настолько, чтобы увериться в утрате этой истины, ибо для познания утраченного нужно и видеть и не видеть; и таково именно состояние, в котором находится природа.
Паскаль пытался обрести эти ценности и в своей личной жизни. Удалившись от мирской суеты, он планировал написать апологию христианской религии и начал делать многочисленные заметки. Этому замыслу помешала серьезная болезнь (февраль 1659), из-за которой он окончательно потерял здоровье. Однако Паскаль успел бросить вызов европейским ученым, предложив им решить проблему, ставившую в тупик поколения математиков. Это была задача о циклоиде (или рулетте) – пути, описываемом точкой на катящемся круге. Среди принявших участие в конкурсе были, в числе прочих, астроном Христиан Гюйгенс и астроном, будущий королевский архитектор Кристофер Рен. Паскаль выиграл в устроенном им самим соревновании и опубликовал результаты своих изысканий, которые позднее были использованы Лейбницем в разработке интегрального исчисления. В это время Паскаль, по-видимому, написал "Молитвенное обращение" об обращении во благо болезней. Название произведения являет пример удивительного сочетания в авторе утилитарного и мистического начал.
Больной человек, никогда не жалующийся, полный сострадания, он приближался к смерти с благоговением и радостью. Во время непродолжительных периодов, когда боль отступала, он мог только классифицировать и уточнять заметки к "Апологии", впрочем, за одним исключением. В 1661 году ему удалось изобрести средство передвижения для современного города; акционеры предприятия по устроению в Париже линии "многоместных карет по пять су" получили королевскую привилегию и разрешение ввести три линии омнибусов, следовавших согласно расписанию и с остановками по парижским улицам. В "Апологии" Паскаль намеревался обратиться к неверующему человеку, ведущему мирской образ жизни, достаточно образованному и ищущему. Сменяющие друг друга письма и стремительные диалоги имели целью заставить неверующего осознать свое состояние, а затем, не останавливаясь, переходя от сострадания к поэтическому вдохновению, на одном дыхании призвать к вере. Вначале Паскаль описывает человека, лишенного благодати: неразумный, мечущийся между величием и зверством, конечным и бесконечным, неспособный самостоятельно достичь последней истины, обманутый чувствами и фантазиями, погрязший в обыденности, он все же бесконечно выше других существ, поскольку сознает свое ничтожество. Этот неизбежный дуализм не объяснен ни одним из философов; скептики и догматики смогли достичь лишь полуистин. Только христианское учение о первородном грехе объясняет тайну, заключенную в человеке. Развлечения, труд, философские учения, науки – ничто не может дать человеку удовлетворения, лишь Бог может утолить его ненасытное желание достичь абсолюта. "Путь к Богу лежит через покорность и смирение страстей, – говорил Паскаль, - и если вера столь же доказуема, как и неверие, то почему не поставить жизнь на существование Бога?" (Так называемый аргумент Пари.) Что нам терять? Если Бога нет, мы ничего не теряем. Если Он существует, мы обретаем жизнь вечную.
Итак, мы готовы поставить на христианского Бога, но в чем заключается христианское учение? Паскаль отводит много места ответу на этот вопрос. Знакомя неверующего с доказательствами бытия Бога, библейской историей и Священным Писанием, Паскаль возвращает его к исходной точке: признанию одиночества и ничтожности человека. Метод Паскаля основан на психологическом эксперименте и не является рационально построенным доказательством. В сущности, используя парадокс существования, Паскаль хочет сказать, что Бог скрыт, и человек должен искать Его везде и всеми средствами.
В определенный период своего духовного развития он написал труд под названием "Мысли", который имеет три главных источника: Библию, отцов церкви и опыты М.Монтеня. Манера изложения и форма уникальны – отчасти из-за своей незавершенности они обнажают малейшие движения ума, остро воспринимающего жизнь и идеи. В этом произведении рассматривается всё: поэтика и политика, комедия и Писание, ремесла и государственное устройство, Адам и Кромвель, дети и императоры. Паскаль меняет стиль изложения: то напряженный, прерывистый стиль, способный пробудить человека от летаргического сна, то поэтическая лаконичность; то жесткая логика, то полет фантазии; то возвышенная, утонченная проза, пронизанная лиризмом, то совершенная простота слова, когда речь заходит об Иисусе Христе. Все в этих строках пронизано живой мыслью, страстной верой и неугасимой любовью к истине.
Паскаль был уверен и уверял других, что сущность самолюбия и этого человеческого “Я” заключается в том, чтобы любить только себя и сообразоваться только с собою. Но что же выходит? Оно не может помешать своему предмету избавиться от множества недостатков и немощей: человек хочет быть великим, а видит себя малым; хочет быть счастливым, а сознает себя несчастным; желает быть совершенным, а находит себя полным несовершенств; хочет стать предметом любви и уважения людей, а убеждается, что его недостатки заслуживают лишь отвращения и ненависти. Такое затруднительное положение производит в нем самую несправедливую и самую преступную страсть, какую только можно представить себе: он начинает смертельно ненавидеть истину, которая укоряет и убеждает его в его недостатках. Он хотел бы уничтожить ее, но, не будучи в силах разрушить ее самое, он, сколько может, разрушает ее в сознании своем и других, то есть прилагает все усилия скрыть свои недостатки и от других, и от себя самого и не терпит, чтобы их указывали ему, ни чтобы видели сами.
Быть полным недостатков, без сомнения, дурно, но еще того хуже - не хотеть сознавать их, так как этим мы прибавляем зло произвольного обмана. Мы не хотим, чтобы другие нас обманывали, находим несправедливым их желание пользоваться нашим уважением в большей мере, чем они заслуживают, поэтому несправедливо и с нашей стороны обманывать их и желать, чтобы они уважали нас превыше наших заслуг. Таким образом, открывая в нас действительно присущие нам несовершенства и пороки, они нисколько не обижают нас, ибо не они виною тому, напротив, они делают доброе дело, помогая нам избавиться от зла, состоящего в неведении этих недостатков. Мы не должны сердиться, что они знают их, ибо мы таковы на самом деле, и пусть они презирают нас, если мы достойны презрения. Такие чувства должны бы родиться в правдивом и искреннем сердце. Что же сказать о нашем "Я", видя в нем противоположные наклонности? Разве не верно, что мы ненавидим правду и тех, которые ее высказывают, любим, когда они ошибаются в нашу пользу, и желаем от них большого уважения, чем то, которое они к нам питают? Человек, таким образом, есть лишь притворство, ложь и лицемерие, как по отношению к самому себе, так и к другим. Он не хочет, чтоб ему говорили правду, и сам избегает говорить ее другим. Все эти наклонности, столь чуждые справедливости и разуму, от природы глубоко коренятся в его сердце.

ДВЕ КРАЙНОСТИ: ЗАЧЕРКИВАТЬ РАЗУМ, ПРИЗНАВАТЬ ТОЛЬКО РАЗУМ. ЛЮДИ ПРЕНЕБРЕГАЮТ ВЕРОЙ; ИМ НЕНАВИСТНА И СТРАШНА МЫСЛЬ, ЧТО, МОЖЕТ СТАТЬСЯ, В НЕЙ СОДЕРЖИТСЯ ИСТИНА. ДАБЫ ИСЦЕЛИТЬ ИХ ОТ ЭТОГО, ПЕРВЫМ ДЕЛОМ ДОКАЖИТЕ, ЧТО ВЕРА НИЧУТЬ НЕ ПРОТИВОРЕЧИТ РАЗУМУ, БОЛЕЕ ТОГО, ЧТО ОНА ДОСТОХВАЛЬНА, И ТАКИМ ПУТЕМ ВНУШИТЕ УВАЖЕНИЕ К НЕЙ; ЗАТЕМ, ПОКАЗАВ, ЧТО ОНА ЗАСЛУЖИВАЕТ ЛЮБВИ, ПОСЕЙТЕ В ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЕ СЕРДЦА НАДЕЖДУ НА ЕЕ ИСТИННОСТЬ И, НАКОНЕЦ, ДОКАЖИТЕ, ЧТО ОНА И ЕСТЬ ИСТИННАЯ ВЕРА.


Две крайности: зачеркивать разум, признавать только разум. Люди пренебрегают верой, им ненавистна и страшна мысль, что, может статься, в ней содержится истина. Дабы исцелить их от этого, первым делом докажите, что вера ничуть не противоречит разуму, более того, что она достохвальна, и таким путем внушите уважение к ней; затем, показав, что она заслуживает любви, посейте в добродетельные сердца надежду на ее истинность и, наконец, докажите, что она и есть истинная вера. Вера достохвальна, потому что познала природу человека, вера достойна любви, потому что открывает путь к истинному благу.

Для грешников, обреченных на вечное проклятие, одним из самых неожиданных ударов будет открытие, что они осуждены своим собственным разумом, на который ссылались, дерзая осуждать христианскую веру. Мы всегда и во всем ограничены, и наше положение меж двух крайностей определяет и наши способности. Наши чувства не воспринимают ничего чрезмерного: слишком громкий звук оглушает, слишком яркий свет ослепляет, слишком большие или малые расстояния препятствуют зрению, слишком длинные или короткие рассуждения затемняют понимание, слишком несомненная истина ставит в тупик, основные начала слишком очевидны для нас, слишком острые наслаждения вредят здоровью, слишком часто повторяющиеся музыкальные созвучия неприятны, слишком щедрые благодеяния раздражают - нам хочется отплатить за них с лихвой.
Мы не воспринимаем ни крайне сильного холода, ни крайне сильного жара. Чрезмерность неощутима и, тем не менее, нам враждебна: даже не воспринимая ее, мы все равно от нее страдаем. Слишком юный и слишком преклонный возраст держат ум в оковах, равно как слишком большая или малая образованность. Короче говоря, крайности как бы не существуют для нас, а мы не существуем для них: либо они от нас ускользают, либо мы от них.

Таков истинный наш удел. Мы не способны ни к всеобъемлющему знанию, ни к полному неведению. Плывем по безбрежности, не ведая куда, что-то гонит нас, бросает из стороны в сторону. Стоит нам поверить, что обрели опору и укрепились на ней, как она начинает колебаться, уходит из-под ног, а если мы кидаемся ей вдогонку, ускользает от нас, не дает приблизиться, и этой погоне нет конца. Вокруг нас нет ничего незыблемого. Да, таков наш удел, но он нам соприроден и вместе с тем противен всем нашим склонностям: мы жаждем устойчивости, жаждем обрести, наконец, твердую почву и воздвигнуть на ней башню, вершиной уходящую в бесконечность, но заложенное нами основание дает трещину, земля разверзается, а в провале - бездна.
Начни человек с изучения самого себя, он понял бы, что ему не дано выйти за собственные пределы. Мыслимо ли, чтобы часть познала целое? Но, быть может, есть надежда познать хотя бы те части целого, с которыми он соизмерим?

В мире все так переплетено и взаимосвязано, что познание одной части без другой и всего в целом мне кажется невозможным. Например, человек связан в этом мире со всем, что входит в круг его сознания. Ему нужно пространство, в котором он существует, время, в котором длится, движение, без которого нет жизни, нужны все элементы, из которых состоит, тепло и пища, чтобы поддерживать свои силы, воздух, чтобы дышать; он видит свет, осязает предметы - словом, он всему сопричастен. Следовательно, чтобы изучить человека, необходимо понять, зачем ему нужен воздух, а чтобы изучить воздух, необходимо понять, каким образом он связан с жизнью человека, и так далее. Огню, чтобы гореть, требуется воздух, следовательно, чтобы изучить огонь, необходимо изучить и воздух. Итак, поскольку все в мире - причина и следствие, движитель и движимое, непосредственное и опосредствованное, поскольку все скреплено естественными и неощутимыми узами, соединяющими самые далекие и друг с другом несхожие явления, мне представляется невозможным познание частей вне познания целого, равно как познание целого вне досконального познания частей.

Вечность - сама по себе или в Боге - также должна ставить в тупик мимолетное наше бытие. Не более понятна постоянная и жесткая недвижность природы в сравнении с непрерывными переменами, происходящими в нас самих. Наше бессилие проникнуть в суть вещей довершается их однородностью, меж тем как мы состоим из двух не только не однородных, но противоположных друг другу субстанций - души и тела. Ибо та наша часть, которая способна мыслить, не может не принадлежать к области духовного: ведь если предположить, что мы целиком телесны, из этого пришлось бы сделать вывод, что познание Сущего для нас вообще невозможно, так как нет ничего абсурднее утверждения, будто материя сама себя познает. Мы просто не в состоянии постичь, каким путем она приходит к самопостижению. Стало быть, если мы целиком материальны, познание для нас совершенно недоступно, а если сочетаем в себе дух и материю, мы не можем до конца познать явления однородные: либо только духовные, либо только материальные. Так как во всем, что нас окружает, мы усматриваем одновременно и дух, и тело, казалось бы, это сочетание вполне понятно людям.

Завершая доказательство слабости нашего разума, приведу два соображения... Кто слишком молод, тот не способен к здравым суждениям, равно как и тот, кто слишком стар; кто слишком много или слишком мало размышлял над каким-нибудь предметом, тот начинает упрямствовать, слепо стоять на своем; кто выносит приговор своему труду, едва успев его окончить или окончив давным-давно, тот слишком еще к нему пристрастен или уже безразличен.

В живописи такую точку помогают найти законы перспективы. Но кто укажет ее нам, когда предмет наш - истина или нравственность? Живущий в скверне твердит, что он-то и следует законам природы, а вот блюдущий нравственную чистоту ими пренебрегает: так отплывающим на корабле мнится, будто все стоящие на берегу быстро отступают назад. И правый, и неправый отстаивают свои убеждения одинаковыми словами. Чтобы судить безошибочно, нужна неподвижная точка отсчета. Стоящий в порту правильно судит о плывущих на корабле, но где тот порт, откуда мы могли бы правильно судить о вопросах нравственности?

Когда я размышляю о мимолетности моего существования, погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мною, растворенного в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я трепещу от страха и недоуменно вопрошаю себя: почему я здесь, а не там, - потому что нет причины мне быть здесь, а не там, нет причины быть сейчас, а не потом или прежде. Кто определил мою судьбу? Чей приказ, чей промысел предназначил мне это время и место? Почему знания мои ограниченны, мой рост не велик, срок моей жизни сто лет, а не тысяча? По какой причине природа остановилась именно на этом числе, а не на другом, хотя их бессчетное множество, и нет причины выбрать это, а не то, тому предпочесть это?

С годами Паскаль все больше и больше разочаровывался в абстрактном знании. В 50-е годы XVII века он сблизился с представителями янсенизма и вскоре ушел в монастырь. Нет, он не принял постриг, но, обосновавшись в небольшой обители, вступил в полемику с иезуитами, и вышел из нее автором шедевра французской литературы "Письма к провинциалу".

Паскаль умер, причастившись перед смертью, в Париже 19 августа 1662 года. Жаклина умерла десятью месяцами ранее. Главная работа Паскаля осталась незавершенной. Заметки к "Апологии" и многочисленные фрагменты других работ были благоговейно собраны семьей и изданы из-за опасения цензурного преследования в 1670 году в измененной и сокращенной форме под названием "Мысли о религии и других предметах". Однако порядок фрагментов был нарушен, и только после десятков изданий стал ясен паскалевский план. Рукопись мыслей хранится в Национальной библиотеке в Париже


Материал подготовил:
редактор журнала “КАНОН”
АНДРЕЙ МАРТЫНЕНКО