 Восемнадцать веков прошло с тех пор, и я напрасно прислушиваюсь к учению тех мыслителей, которые хвалятся, будто пошли дальше Евангелия; напрасно ищу хотя бы одного, который мог бы дать мне понятие о Божестве более широкое, более возвышенное и утешительное. Возьмем ли идею о человечестве, — вам известно, во что она обратилась в древнем мире. Народы были разделены, как и их боги. Для грека и римлянина иностранец был не более чем варвар. Никакая идея не объединяла людей. В общественном устройстве народов, даже достигших более высокой гражданственности, мы видим только притеснителей и притесняемых, рабов и граждан, именовавших себя свободными. От времени до времени какой-либо смелый ум смутно представлял себе возможность всемирного объединения, сумевшего бы соединить народы в одно государство. В это время уста Цицерона невнятно произносили великое слово о “любви к человечеству” Но эта великая идея была бессильна, чтобы повлиять на сердца; да и само единство, которое могло бы собрать вместе все племена, было только единством людей, находящихся в общем рабстве, в общем унижении, живущих под игом общего владыки. И вот в это время является Христос и говорит Своим последователям: “Все вы братья, ибо один у вас Отец, Который на небесах”.
Восемнадцать веков протекло с того времени, и я напрасно ищу между всеми философскими системами хоть одну, которая дала бы мне понятие о человечестве более широкое, более возвышенное. Не может быть и речи о превосходстве человеческих измышлений, когда эта великая идея подавляет человеческий ум, когда в нее и теперь с трудом вдумываются, чтобы усвоить ее хоть немного. Для того чтобы темнокожий, которому христианская религия обеспечивает его человеческое значение, мог занять свое законное место у очага общественности в Америке, потребовалось принести в жертву более миллиона человеческих жизней. Имеется в виду война за освобождение темнокожих между Северными и Южными народами в США. Чтобы мы сами научились хоть несколько обуздывать свой эгоизм, чтобы мы решились признавать брата в самом бедном, невежественном и презренном человеке, для этого, конечно же, недостаточно человеческих усилий, и без евангельского воздействия, без внушения Духа Божия здесь не обойтись.
Если мы коснемся судьбы или назначения человеческой личности, то увидим, как она очищается при свете христианства. Самому последнему из людей Евангелие предлагает высокий идеал, призывая его к совершенствованию. Оно открывает ему еще здесь, на земле, жизнь вечную. Человеческое существо, созданное по образу и подобию Божию, обновляется в ожидании того времени, когда смерть откроет ему рост во славе и развитие без конца, когда мы, наконец, “сделаемся причастниками Божеского естества”. Высокое, но вместе с тем — по благодатному слову Апостола Петра — и ответственное значение! Я знаю то беспокойство, которое оно возбуждает даже в избранных душах. Почему они не довольствуются сделанным на пути добра, не удовлетворяются приобретенным нравственным своим улучшением, а стремятся все к высшим целям и более трудным подвигам? Почему в них христианская любовь расширяет круг своих попечений, делает для них внятным крик горя, даже и наиболее отдаленный, заставляет их страдать от несправедливости, совершенной на другом конце земного шара? Почему происходит все это?
Да потому, что христианство призывает их к такому подвигу, который не менее нравственного совершенствования и бесконечного уподобления Богу. Удивительно ли, что такое влияние христианства находит место в сердцах людей, и что настоящий прогресс и возник только под воздействием этого учения. Удивительно ли, что под влиянием буддизма и магометанства нации чахнут, теряют жизнеспособность и погружаются в безнадежное оцепенение, а наука, искусство и государственность только тогда и преуспевают, когда следуют за солнцем христианской истины в ее восходящем пути. И с этой стороны я напрасно ищу другое учение, которое открыло бы человеческому духу большую перспективу развития. Неужели таким учением можно назвать то, которое, присвоивши себе название науки “положительной”, отчуждает человека от нравственных идеалов, ограничивает его пределами конечного и запрещает ему спрашивать себя: откуда он пришел и куда идет? Неужели человек перестал носить уже в своем сердце зачатки бесконечного? Неужели в порывах своей души он не уходит от осязаемой действительности? Неужели ему можно утешиться причислением себя к разновидностям животных?
Это положение может показаться странным, но его подтверждает следующее рассуждение. Предположим, что Иисус Христос вместо того, чтобы сказать: “Я есмь путь, и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня”, сказал бы, что Он один из путей, ведущих к Богу Предположим, что Апостол Петр вместо того, чтобы сказать: “Он есть камень, пренебреженный вами, зиждущими, но сделавшийся главою угла, и нет ни в ком ином спасения”, сказал бы, что Иисус Христос есть одно из средств спасения человечества Предположим, что св Иоанн Богослов вместо того, чтобы сказать: “Всякий, преступающий учение Христово и не пребывающий в нем, не имеет Бога”, сказал бы, что через Иисуса Христа можно лучше познать Бога, чем каким-либо иным путем. Предположим, что Апостол Павел вместо того, чтобы сказать “одна вера”, сказал бы, что всякая искренняя вера одинаково хороша. Предположим, что мы в свою очередь, вместо того, чтобы говорить вам во время проповеди — “вот истина!” говорили бы вам: “Вот наша доктрина, вот наше мнение”. После всех этих предположений можете ли вы допустить, чтобы упрекнули в узости христианство, представленное в таком виде? Думаю, что нет. В чем же все-таки лежит причина этого упрека? Я думаю, что дело в том, что само христианство выдает себя за истину.
В то время, когда было исповедуемо множество религиозных учений, когда могли быть отправляемы всевозможные богослужения, Рим открывал обширнейший из своих храмов божествам всех покоренных им народов; в его огромном Пантеоне статуи этих богов насчитывались тысячами.
Если бы сказали какому-нибудь философу времен Цезаря, например, Цицерону, что скоро будут проливать кровь в борьбе за религиозные мнения, он отвергнул бы подобную мысль, может быть, с негодованием или, по крайней мере, с недоверчивой улыбкой. Спустя сто лет на римских префектов официально были возложены обязанности инквизиторов, и начались ужасные истязания, которым суждено было длиться три века. Почему же это все происходило? Потому что христиане, предлагая миру Евангелие, не говорили: “Вот еще новая религия”, но объявляли: “Вот истина!” Мир был не в состоянии переносить такую узость, что и подтверждает история.
В настоящее время религиозная свобода защищена законом этого мира. Я не пугаюсь этого, напротив, радуюсь. Мир понял, что душа человека зависит непосредственно от Бога, что никакая земная сила не имеет власти над нею, особенно тогда, когда дело касается веры. Вот истинное происхождение свободы! Вот евангельское и действительно Божественное происхождение, отмеченное Иисусом Христом в тот день, когда Он, освобождая навсегда душу от ига внешней силы, произнес это вечное слово: “Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу”. Но эту Божью цитату часто интерпретируют по-своему. В глазах многих терпимость — дочь неверия, и поэтому многие верующие люди не желают слушать о терпимости к этому грешному миру.
Между тем, во всякой другой области наше поколение умеет ценить слова истины. В науках, например, оно знает, что только одна истина хороша, полезна и плодотворна. Когда какой-нибудь изобретатель, открыв истинный закон какого-либо явления, без колебания отбрасывает все предыдущие объяснения и говорит: “Вот дорога, по которой нужно идти”, то никто, наверное, не обвинит его в узости, напротив, за ним всякий последует по этому новому пути, чувствуя, что было бы безрассудно оставаться неподвижным при виде этого открытия и утверждать, что все дороги хороши, что все объяснения правдоподобны. Почему же я не вижу того же самого отношения к религии?
Почему так происходит? Потому ли, что другие истины ни в чем не стесняют нашей нравственной свободы, потому ли, что, в конце концов, они только способствуют нашему материальному благосостоянию? И совсем иное дело — истина религиозная. Эта истина должна быть истиною во всех отношениях: она должна властвовать над нашею мыслью и над нашею волею. А иначе и быть не может. Истина веры — это вновь обретенный Бог, а наше отношение к Нему может быть только отношением послушания. Если Иисус Христос говорил истину, неужели вы не видите, что вся наша жизнь должна направляться к цели, Христом же указанной, и что мы должны отречься от своей гордой независимости? Но многие имеют притязание всю жизнь оставаться независимыми, чтобы свободно думать о чем угодно: о жизни, об обязанностях, о Боге, о вечности. Они не потерпят и от Бога готовой истины, пред которой нужно обязательно преклониться.
Не наслаждение ли получить столь ценимую ныне репутацию тонкого критика изящного ума! Не наслаждение ли в царственном удовольствии презирать все условные идеи, наблюдать с высоты смешение верований и страстей человеческих, оценивать все с видом судьи и никогда не делаться рабом истины! В этом заключается опасность современной критики, — этой науки, столь великой и плодотворной, когда она стремится обнаружить истину только для того, чтобы ее познали и поклонились ей. Но если современная критика расходится с верою в истину, то эта наука становится только могуществом смерти и разрушения. Увы! Кто не знает этого болезненного скептицизма, не способного ни утверждать чего-либо, ни делать каких-либо выводов! Кто не знает этого скептицизма, который вечно стремится куда-то и никогда ничего не достигает; который вечно гоняется за новыми мнениями, но всегда находится под гнетом страха вступить на узкий путь истины Кто не чувствовал его прикосновения в опасные часы, когда совесть нема, а душа, забывши свое назначение, предавалась изнеживающему влечению соблазна! Но будем остерегаться этого. Чрез это многие умерли для истинной жизни. За то, что они видели проходящую мимо них истину и не последовали за ней; что они отказались служить ей в смирении и самоотречении, они сделались неспособными распознавать ее, они кончили тем, что сказали вместе с Пилатом: “Что есть Истина?” Не следует шутить с тем, что является самым важным и святым в жизни. В этом отношении даже самой ненависти следует менее бояться, чем высокомерной суетности. О, волнующиеся души и изменчивые умы! Спасение для вас в вере и послушании. Вступите на узкий путь, ибо он ведет к жизни!
Давайте рассмотрим проблему узости христианского мышления с другой стороны. А что, если путь Евангелия узок потому, что это путь святости?
Евангельская нравственность не всегда навлекала на себя упрек в узости: сначала ее обвиняли даже в излишней широте. Строгие нравоучители того времени налагали свое неодобрение на образ жизни Иисуса Христа. Для них Он был Человек, любящий есть и пить с мытарями и грешниками. И как бы дух фарисейства понял Его учение? Как он узнал бы голос святости в речах, разбивавших законные предписания чистоты, строгие повеления и предания, с которыми связано само понятие о святости? Не было более клятв, омовений, заученных молитв, достохвальной милостыни, священного места. Не могло ли это показаться ниспровержением самой нравственности? Что, наконец, могли подумать об Учителе, о пророке, Которому нравилось общение с людьми, считавшимися нечистыми: с прокаженными, с мытарями, с существами, наиболее презренными, представлявшими в глазах евреев подобие язычников? Конечно, они тут же подняли негодующий шум. Широта Евангелия стала одной из главных причин, воздвигших крест Иисусу Христу.
Ныне восхищаются этой широтою, удивляются учению такой высокой и чистой духовности, которая утверждает все, что свято и хорошо, отбрасывая без колебаний все внешние предписания, подобно прозрачным ледникам Альп, которые “выбрасывают” при образовании все посторонние вещества и примеси, занесенные в них лавинами бурных вод. Удивляются теперь этому учению нравственности, расширить которое не имел нужды труд восемнадцати веков и которое так же подходит к современному человеку, как к тем, кто слышал первую проповедь о нем. Удивляются в наше время этому нравственному учению, которое вышло, по-видимому, из недр самого недоступного и исключительного племени, но стало самым человечным из всех когда-либо существовавших религий. Удивляются учению столь ревностному в добре и, вместе с тем, столь далекому от фанатизма, столь удивительному по своему здравому смыслу, и, вместе с тем, столь чистому от всякого духа утилитаризма. Удивляются учению более необычайному в том, что оно позволяет, нежели в том, что запрещает. Удивляются учению, которое, открывая душе самые возвышенные стремления, знает до глубины сердце человека со всеми его слабостями, со всем лукавством и нищетою.
Смышленый себялюбец задрожал бы от удовольствия при мысли, что он будет жить в обществе, созданном по его этого учения подобию; ему не может не нравиться то, что на земле существует учение, проповедующее другим самопожертвование и самоотречение. Так выгода у одних, одушевление у других, любовь и послушание у немногих, все соединяется, чтобы создать предрасположение, благоприятное для христианской нравственности и не враждебное для окружающей среды. Но оставьте область этих обобщений. Возьмите основное — начало и дух этой нравственности. Проповедуйте вместе с Апостолом Павлом, что слава Божья должна быть двигателем всех наших действий и желаний; заговорите вместе с Иисусом Христом, что преступление чувственности усматривается уже в вожделении, в ненависти; посмотрите на грех серьезно, и вы увидите, какое несочувствие, какой гнев, какое противодействие вы против себя возбудите. Узость и придирчивость будут самыми “умеренными” словами из тех бранных слов, которые люди применят к вам. И счастливы будете вы, если честность толпы не допустит ее обозвать вас лицемерами за эти кажущиеся ей “религиозные преувеличения”, которые смущают и раздражают ее.
Чего же, однако, хочет большинство людей? Отнять ли у евангельской нравственности ее основное начало? Но это значит разом отнять у нее ее величие и единство.
Евангельский путь вам кажется слишком узким? Вы хотите его расширить? Расширить! Каким образом? О, я вас понимаю. Всякий желает, чтобы дали волю любимым им склонностям, один — его честолюбию, другой — его стяжательству, третий — его преступным привязанностям, четвертый — его злопамятности и злорадству, а все вместе — их тайному идолопоклонству. Ничто не раздражает вас более евангельского заявления, что самоотречение без оговорок есть единственное разумное христианское служение Богу.
ПОПЫТАЕМСЯ ЖЕ МЫСЛЕННО РАСШИРИТЬ ПУТЬ, И ИСПОЛНИТЬ ВАШЕ ЖЕЛАНИЕ. СОЗДАДИМ ЕВАНГЕЛИЕ ВАМ ПО СЕРДЦУ. ВЫ ТЕПЕРЬ ИМ УДОВЛЕТВОРЕНЫ. НО КТО ПОРУЧИТСЯ МНЕ, ЧТО ВЫ БУДЕТЕ ИМ УДОВЛЕТВОРЕНЫ И ЗАВТРА? КТО СКАЖЕТ МНЕ, ЧТО ВАШИ СТРАСТИ, ВСЕ БОЛЕЕ И БОЛЕЕ ВЫХОДЯЩИЕ ИЗ ПРЕДЕЛОВ И НИЧЕМ НЕ УДОВЛЕТВОРЯЮЩИЕСЯ, НЕ ПОТРЕБУЮТ ОТ ЕВАНГЕЛИЯ НОВЫХ УСТУПОК? И ЕСЛИ ВЫ СУМЕЕТЕ ИМ ПОЛОЖИТЬ КОГДА-НИБУДЬ КАКОЙ-ТО ПРЕДЕЛ, ТО КТО УВЕРИТ МЕНЯ, ЧТО ДРУГИЕ СУМЕЮТ ОСТАНОВИТЬСЯ ПОТОМ?
“Нет более узости в Писании”, — скажет развратник. ‘Нет более узости”, — ответят хором все страсти и вожделения! Дайте нам широкий путь! Прочь религиозные предрассудки! Прочь эту пустую добросовестность боязливых душ и все эти цепи, слишком долго нас обременявшие! Для нас наслаждение, для нас настоящий час со всеми его радостями, для нас, чтобы омочить наши запекшиеся губы, — чаша удовольствий, на которой счастливцы без нас уже утолили свою жажду! И в ужасном хаосе всех этих вожделений, без сомнения, останется победа на стороне самого дикого эгоизма.
Итак, остается выбирать: или широкий путь порочных страстей, или узкую дорогу святости. Сделаем еще один шаг в данном направлении. Предположим, что путь Евангелия узок потому, что это путь смирения.
Смиряться, искренно сознавать свое недостоинство пред святым Богом, слагать с себя свои добродетели и заслуги и, таким образом, принимать спасение как дар, составляет единственно приличное для нас положение! Но как оно прискорбно для человека, живущего этим миром! По этой-то именно причине Евангелие и является слишком узким для большинства современных людей. Насколько охотней заплатили бы они за свое спасение самыми блестящими жертвами, если б это спасение было делом их рук, если б этим они могли умилостивить Небо! Милость, т.е. совершенное прощение! Милость, без которой Евангелие было бы более непреклонным, чем закон Синайский! Как возбуждает она сопротивление! Но, к сожалению, это единственный путь, по которому существа падшие могут войти в общение со святым Богом. Итак, разве Бог сделал этот путь узким? Судите сами.
Представьте себе темную ночь и посреди этой воображаемой картины поместите дом, объятый пламенем. Повсюду быстро разливается огонь. Раздаются крики тревоги, потому что там, внутри, находится человек, он безмятежно спал и не чувствовал того ужасного огня, который скоро его поглотит. Он пробуждается, бросает вокруг себя испуганные взгляды. Перед ним один только выход остается свободным, правда, узкий, но достаточный для того, чтобы избежать опасности. Что же делает этот человек? Жадной, лихорадочной рукой он вдруг начинает хватать все, что только может схватить. Нагруженный своими вещами, сгибаясь под их тяжестью, он подходит к узкой двери, которая отказывается пропустить его. “Ко мне! — кричит он — На помощь! Дверь слишком узка”. Бедный безумец! Брось там свои пожитки, которые будут стоить тебе жизни, освободись от того, что препятствует тебе бежать от опасности и пожертвуй всем. Твое спасение может быть куплено только такою жертвою. Вы поняли меня? Обрушивающийся дом — это наша жизнь; пожирающее его пламя — это суд Святого Бога, открытая дверь — это прощение, а сокровища, готовые вас погубить, — это те достоинства, добродетели, заслуги, которые вы хотите сохранить во что бы то ни стало. Да, дверь к небу слишком узка для праведных собственною праведностью, и этим-то, конечно же, Евангелие и возбуждает в них такое отвращение и раздражение.
ИТАК, ПОКА СПАСЕНИЕ НАМ ОТКРЫТО, ПРИМЕМ ЕГО КАК МИЛОСТЬ, И ПОСПЕШИМ, КАК БЕЖИТ БЕГУЩИЙ ИЗ ПОЖАРА, К УЗКОМУ ПУТИ, ПОТОМУ ЧТО ОН ОДИН ВЕДЕТ К ПОЛНОЦЕННОЙ ЖИЗНИ ФИЗИЧЕСКОЙ И ВЕЧНОЙ.
Наконец, я утверждаю, что путь Евангелия узок, потому что это путь любви. Я знаю, что такая мысль может показаться странной. Мы не привыкли слышать, чтобы понятие об узости чего-то соединялось бы со словом “любовь”. Напротив, в настоящее время все чаще и чаще приходится слышать рассуждение о религии любви, в которой должны отныне смириться все идеи, все вероисповедания, разделявшие до сих пор людей. Говорят: “Ведь Бог есть любовь”; что же, в сущности, за дело ему до наших заблуждений и слабостей? Чем могут действия существ, приходящих на эту землю на такой малый срок, нарушать ясное спокойствие всемирного Существа? Оставьте же ваш суд, ваши обвинения, ваши анафемы! Откройте заблудшим созданиям бесконечное Милосердие! Зачем смущать их преходящие радости? Зачем отравлять их удовольствия? Человек так слаб, а жизнь так коротка! Так говорят они, и даже на сомнительных этих своих страницах воспевают любовь Божью. Да, из нечистых уст раздаются мистические прославления любви Божьей. Но ведь это святилище, куда без трепета они не должны были бы проникать, это Святое Святых ныне превратилось в проходное здание, где каждый дерзко хочет занять место и укрыть свои мысли, свое неверие, свои пороки, даже свое богохульство. Знаете ли вы, что скрывается под этими мыслями? Кроме гнусного кощунства в них есть отвратительная смесь эгоизма и гордости. “Бог есть любовь, — говорят они, — итак, мы свободны, свободны мыслить, действовать и любить по-своему. Долой нетерпимость! Небо открыто нам всем!” Какие опасные и лукавые мысли!
Без сомнения, все христианство может быть сведено к одному понятию о милосердии и любви. Но какая бездна пролегла между тою любовью, как ее понимает мир, и любовью, льющейся со страниц Евангелия! Да, любовь к Богу есть сама религия; но что такое эта любовь и что такое Бог? Это святой Бог, глаза Которого слишком чисты, чтобы видеть зло, Бог, пред Которым даже Ангелы закрывают свои лица. Это Бог ревнитель: Он хочет полностью владеть сердцами, чуждыми всякого кумира и всякого лукавства. Следовательно, любовь, которую Он обращает к нам, свята и ревнива, как Он Сам. Таким образом, и любовь, которую мы должны чувствовать к Нему, должна быть такова же. Она узка в том смысле, что она исключает все, что с нею несовместимо. Она ищет Бога; следовательно, она не может быть равнодушна ко всему, что касается Бога, Все, что оскорбляет Бога, оскорбляет и ее; всякое поношение Бога есть поношение ее самой.
Итак, прочь эту слабовольную терпимость, которая доступна всему миру и которую хотят укрыть под защитой Евангелия! Христианская любовь влечет с собою явную ненависть ко всему, что ей противно, по прекрасному изречению Псалмопевца: “Все вы, любящие Вечного, ненавидьте зло”.
ДАЛЕКАЯ ОТ ТОГО, ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ РАВНОДУШИЕ, ЛЮБОВЬ ПИТАЕТ ОТВРАЩЕНИЕ К РАВНОДУШИЮ, И ЕСЛИ ПЕРЕД ЛИЦОМ ГРЕШНИКОВ ОНА ЯВЛЯЕТСЯ БЕСКОНЕЧНЫМ МИЛОСЕРДИЕМ, ТО ПРЕД ЛИЦОМ ГРЕХА - ЭТО НЕПРЕКЛОННАЯ СВЯТОСТЬ.
Здесь я обращаюсь к вашему умению рассуждать. Не так ли и вы любите, вы умеющие любить? Безразлично ли для тебя, мать, если сердце твоего ребенка отдается всем страстям, всем позорным соблазнам и деяниям? Супруга, согласишься ли ты, во имя понятия о современной “широкости”, чтобы муж твой оставался тебе верным до первого случая изменить тебе, чтобы отдавался соблазнам, влекущим его к горю? — Итак, твоя любовь узка, потому что в тот день, когда она перестанет быть любовью, в тот день, когда ты согласишься уступить другой первенство быть любимой, когда ты останешься равнодушна и холодна при этом известии, в тот день любовь не будет уже гореть на потухшем очаге твоего сердца, и на нем останется только пепел. Что же? Вы думаете, что Бог Евангелия требует от нас меньшего, чем то, чего люди требуют друг от друга? И кто, в самом деле, имеет право на наше сердце, если не Тот, Кто его создал?
Из этих сокровищ глубокой нежности, из этих непреодолимых порывов, из этой горячей жажды сочувствия, из этой потребности восхищаться кем-то, из этой энергии человеческого сердца, неужели мы ничего не принесем только Богу, вложившему все это в нас? Думаю, что вы и сами перестали бы веровать в такого Бога, Который у вас потребовал бы менее самоотречения, чем вашей жизни и вашего сердца.
Тем именно и узок путь Евангелия, что вступивший на него имеет отныне только одну цель: служение Богу в любви. Эта исключительная любовь вас отталкивает: посвятить всю свою жизнь Богу, все любить через Него и для Него, терять душу свою для Него, как говорит Евангелие — это слишком узкая дорога для сердца, влюбленного в самого себя.
|
|
