 В первое утро службы Джима Брэззила капелланом в ‘’Стенах’’ (так называют в народе Хантсвиллский блок техасской тюрьмы, знаменитый тем, что в нём приводятся в исполнение смертные приговоры штата), ему позвонил начальник тюрьмы, заметив в разговоре мимоходом: ‘’Кстати, сегодня вечером у нас казнь’’. С тех пор Брэззил был свидетелем казни более 150 человек.
Получив во время посещения тюрем Украины откровение от Бога начать служение в тюрьмах, он остаётся верным ему по сегодняшний день. Джим сопровождает каждого приговорённого до самой его смерти. Стоя рядом с каталкой, на которой лежит заключённый во время казни, Брэззил кладёт руку ему на ногу – последнее человеческое прикосновение, которое ощущает этот человек.
— Не кажется ли Вам, что Ваше отношение к своей работе изменилось с годами?
Когда я только начал этим заниматься, то хотел узнать всё, что можно узнать о каждом смертнике. Его преступление, его биографию, его прежние преступления, подробности, касающиеся жертвы. Но чем больше я вникал во всё это, тем больше понимал, что большая часть этой информации не имеет никакого значения. Чаще всего она только мешает. Сейчас я стараюсь не выслушивать их историй. Я просто хочу побыть с человеком один на один, вне какого-либо распорядка – как со всяким близким к смерти, умирающим в больнице или дома. Я просто хочу нести им Божий мир.
Очень, очень трудно. Мне необходимо около трёх дней, чтобы подготовиться к казни, - психологически, эмоционально, духовно, для того, чтобы действительно привести себя в состояние, когда я могу служить этим людям. Как у любого пастора, который сталкивается с ситуациями жизни и смерти, служение становится частью тебя самого. И ты просто не можешь идти туда, не отвергнувшись себя или позволяя эмоциям одержать верх.
После казни мне требуется ещё три дня, чтобы отойти от всего этого. А иногда и больше. Я крайне нуждаюсь в чьём-то плече, прильнув к которому я мог бы выплакаться. И я действительно плачу. Моя семья и коллеги-служители чрезвычайно поддерживают меня в такие дни. Я иду домой и разговариваю, пишу, плачу, молюсь… Каждый, кто сталкивается со смертью как повседневностью, сознаёт, что она никогда не может превратиться в рутину. Это всегда становится частью тебя настолько, насколько ты сострадаешь умирающему человеку, проходящему через страдания. Так что я не стыжусь признать, что мои эмоции подвержены подчас очень сильным колебаниям.
— С какого момента Вы приступаете к исполнению своих обязанностей?
За день-два до казни я направляюсь в блок и посещаю заключённых. Я стараюсь не слишком форсировать сближение, однако некоторые из них уже мне знакомы. Многие заключённые посещают мои библейские классы. Все знают, кто я такой. В такие моменты они всегда очень серьёзны, и я полностью искренен с ними. Я прямо рассказываю им, как обстоят дела, и пытаюсь воспринимать и любить их такими, как есть. Если они соглашаются, я заблаговременно вызываю их родственников и беседую с ними.
В день казни я остаюсь с заключённым с момента его прибытия утром в «Стены» до самого вечера, когда он подвергается казни или получает отсрочку. Мы просто делаем то, к чему он наиболее расположен. Если он хочет молиться, мы молимся. Если он хочет поговорить, мы разговариваем, - о чём он хочет.
— А как насчёт родственников?
В этот день я встречаюсь с ними. У нас есть священник, который всё время остаётся с родными, и другой священник для родственников жертвы, которые приходят посмотреть на казнь.
— Как Вас принимают заключённые?
Обычно – очень хорошо. Было пару человек, настроенных враждебно. Но во время казни я был с каждым – никто из них не отверг меня.
— Присутствовали ли Вы когда-нибудь при казни верующего?
О, да. (Брэззил тянется за потёртой учебной Библией и открывает её на последних листах для заметок, густо исписанных разными почерками). Всё это написано казнёнными преступниками. Почти каждый из них говорит о примирении с Богом. Первая запись была сделана Карлой Фэй Такер, и это поразительное свидетельство – столь отважна была она в своей вере.
Я даже не знал поначалу, что она написала это. Карла попросила одолжить мою Библию, и я дал её, когда шёл к начальнику тюрьмы. Когда я вернулся, она отдала мне Библию, не сказав ни слова. На следующий день, занимаясь её похоронами, я взял Библию в руки, и она открылась на последних страницах. Там было её послание.
Я никогда никого не просил писать в моей Библии, но многие осуждённые спрашивали, не могут ли они сделать это. Узнавая, что чувствовали и думали другие приговорённые, они обретали мир и утешение.
— Встречают ли верующие казнь иначе, чем другие люди?
Несомненно. Конечно, есть разные уровни веры. Один парень, проведший в камере смертников 24 года, сказал мне: ‘’Дружище, я обрёл покой, который превыше всякого ума’’. И я видел это в его глазах. Его последними словами на каталке были: ‘’Начальник, отправь меня домой’’.
Некоторые имеют веру, но, попадая сюда, трепещут, в буквальном смысле их бьёт дрожь. Можно увидеть и таких, которые совершенно напуганы. И, наконец, некоторые исполнены ненависти и гнева и ведут себя вызывающе.
Человек, казнённый после Карлы Фэй Такер, Стивен Ренфро, говорил, что хочет умереть, поскольку чувствует, что его смерть должна компенсировать то, что он сделал.
Да, Стив очень нервничал в день казни и метался взад-вперёд по камере. Наконец он спросил меня: ‘’О чём, по-твоему, думала в это время Карла Фэй?’’. И я ответил: ‘’Я могу показать тебе’’. Затем, открыв Библию, я показал ему то, что она в ней написала. Это, похоже, сильно его успокоило. И он спросил, не может ли и сам написать что-нибудь.
Надпись, сделанная Карлой Фэй Такер в Библии Брэззила:
«Капеллан/Джим, СПАСИБО ТЕБЕ за то, что ты дал мне любовь и общение Иисуса, когда я готовилась предстать перед Ним лицом к лицу. Ты, мой драгоценный брат, избран Богом за сострадание, живущее в твоём сердце, чтобы служить тем, кто должен пройти этот путь. Пусть мир и благодать Божии и дальше будут тебе могучей защитой во все твои дни!
Я люблю тебя во Христе. Твоя сестра, Карла Фэй»
— Много ли говорят друг с другом заключённые в камере смертников?
Не много и не в новом блоке. Там вместо решёток установлены сплошные металлические двери, так что всё общение между ними сводится к крикам, которыми они обмениваются в прогулочном дворике или когда проходят по коридорам. Они страстно желают контакта. Я вспоминаю, как молился с одним заключённым, когда он уверовал в Господа. Я протянул свои руки, чтобы взять его, и сказал: «А теперь давай просто помолимся».
Он спросил: «Что?! Ты хочешь держать меня за руки?». Я ответил: «Да, давай просто помолимся». И тогда он зарыдал. Я сказал: «Прости, я не хотел тебя обидеть». «Нет, - ответил он, - ты не обидел меня. Просто впервые за 16 лет кто-то с любовью протягивает ко мне руки».
— Был ли кто-нибудь из этих людей верующим до того, как совершил преступление?
Да. Большинство из них говорят, что это было преступление в порыве страсти; таково их оправдание. Они стали христианами в детстве, но сбились с пути и попали в плохую компанию.
Многие из них не испытывали потрясения от содеянного, пока не попали в окружную тюрьму. Так происходило со многими преступниками, не только с заключёнными камер смертников. Трезвость и безжалостность окружающей обстановки, реальность совершённого преступления и реальная перспектива провести остаток жизни за решёткой, - или даже быть казнённым, - приводит их к полному осознанию своей человеческой природы.
Всё это очень быстро оказывает на них воздействие. Один заключённый сказал мне: ‘’Я не могу дождаться казни. Капеллан, уже 16 лет, как я, просыпаясь каждое утро, вижу лица убитых мною людей. Завтра утром этого уже не будет’’.
— Как всё это влияет на семьи заключённых?
Во всех смыслах – физическом, финансовом, эмоциональном, духовном. Много раз я стоял вечером в камере, положив свою руку на ногу приговорённому, и видел глядящих из соседней комнаты его мать, отца, жену или детей. Вы видите боль, вы видите горе, вы видите печаль и страх.
Вы заглядываете в соседнюю комнату и видите там семью жертвы. Они ведут себя порой стоически, порой вызывающе, и всегда необычайно серьёзно. Это напряжённый момент.
Между этими двумя группами людей ощущается громадный контраст. Боль, беда, горе, печаль – одни встречались с этим ежедневно в течение 12, 15 и даже 20 лет после ужасной смерти любимого человека. Одни прошли весь этот путь и ищут чего-нибудь, что должно помочь им двигаться дальше.
Другая же семья только вступает в эту полосу горя. Они испытали боль судебных разбирательств, нападок прессы, клеветы на свою жизнь, тюремного заключения, писем, исполненных ненависти. И теперь всё это венчает смерть любимого человека. Так что сейчас они имеют дело с тем же, с чем сталкивалась другая семья всё это время.
— Встречались ли Вы с семьями жертв?
Обычно я встречаюсь с семьёй жертвы с их просьбы или просьбы преступника с их разрешения. Другими словами, преступник передаёт мне послание, которое я должен донести до семьи жертвы, чтобы сказать им, как он сожалеет обо всём, что им причинил. У меня было примерно 15 таких просьб. Обычно семья жертвы желает выслушать послание.
— Верят ли они обычно этим словам?
Нет.
— Ощущает ли семья жертвы после казни чувство восстановленной справедливости или завершённости?
Иногда. Одна женщина сказала как-то: «Я думаю, что сегодня вечером смогу заснуть действительно спокойно». А иногда они выходят, не чувствуя ничего.
— Критиковали ли Вас за служение людям в камере смертников?
Вы поразитесь количеству писем, которые я получаю от обеих сторон в связи с каждой казнью. Одни пишут: «Как Вы можете быть частью столь жестокой системы и входить в команду убийц? Как можете Вы называть себя человеком Божиим и участвовать в чём-то подобном?». Я открываю следующее письмо и читаю: «Как можете Вы тратить своё время, силы и жизнь на подобных подонков?».
Таким образом, меня атакуют с обеих сторон, но я знаю, что единственный человек, с которым я должен уживаться, - это тот, с которым я делю своё брачное ложе. Вот так я и решаю проблему – просто помню, что служу Богу. И наилучший способ, каким я могу служить Богу, — просто любить людей.
— Как капеллану, Вам приходится сталкиваться с представителями разных вероисповеданий?
Я получаю зарплату от штата Техас, но рекомендован Южной Баптистской Конвенцией. Я не отделяю работу капеллана от моего служения. Я призван быть продолжением церкви в этом месте. Как тюремный священник я имею дело с евангельскими христианами, католиками, мусульманами, язычниками, буддистами, сатанистами – все они встречаются среди обитателей тюрьмы.
Встречались и друиды. У нас был молодой человек, выросший в семье, активно участвовавшей в жизни одной из самых больших церквей Далласа. В заключении он стал приверженцем друидизма. В день казни здесь находились жрицы друидов, одна из которых была его духовной наставницей. Пришли его родители, и я встретился с ними. В конце встречи его мать сказала: «Капеллан, мы с мужем решили сами стать друидами». Я спросил почему. Она ответила: «Когда мой сын был арестован и находился в окружной тюрьме, ни один человек из нашей церкви не посетил его. Никто не позвонил мне, чтобы сказать, что молится за нас. Во время суда ни один человек не пришёл в зал заседаний, чтобы поддержать нас. После вынесения приговора никто не позвонил ни мне, ни ему. За 16 лет, которые мой сын провёл в камере смертников, он не получил ни одной открытки на Рождество или в день рождения, ни одного письма от нашей церкви. Единственный раз, когда мне позвонили из церкви – сегодня утром, узнать об организации похорон. А друиды были с ним всё время, и сегодня тоже находятся здесь. Поэтому мы решили сменить веру. Они, по крайней мере, проявляют заботу».
Эта история – печальный пример истины, которую я осознал за эти годы: если церковь пассивна в тюремном служении, это не что иное, как косвенное одобрение преступности и её последствий.
Вирджиния Стем Оуэнс — христианская журналистка, живёт и пишет в городе Хантсвилле, Техас, печально известном как место, где происходит более половины всех казней в США.
|
